Оглядываясь на творчество Манцу, нельзя не поразиться, как, при всей неспешности его развития, требовательности к передаче тонких психологических и пластических нюансов, отличающей стиль работы над каждым из конкретных произведений, биография которых измеряется порой годами, художнику удалось в сравнительно небольшой период создать столько прекрасных и разноплановых вещей. Трудно поверить, что рука одного мастера вызвала к жизни и пронизанных светлым поэтическим мироощущением «Танцовщиц», и трагические рельефы серии «Христос - человек среди людей», что одному человеку был подвластен душевный микромир девочки-подростка и грандиозная по своему масштабу проблематика земного бытия, жизни и смерти, решаемая им в эпических «Вратах смерти». В этой обращенности к широчайшему спектру чувств, характеров, судеб, требующей аналитического таланта психолога и в то же время философской зрелости, глубины, проявляется его жизненная позиция, та, по словам Гуттузо, «наиболее высокая добродетель, которой может владеть человек искусства: знание человеческого сердца».

Его сердце открыто для восхищения красотой в такой же мере, как и для сострадания; для любви - так же как и для ненависти, и именно в этом одна из принципиальных особенностей искусства Манцу. Восхищаясь изобретательностью и пластической выразительностью ряда своих современников, он не видит для себя возможности оказаться их единомышленником. В его фразе: «Я стремился только к величию формы»- совсем не тот смысл, что, к примеру, в словах Г. Мура: «Главное для меня как скульптора - это попытка понять и реализовать наиболее полно взаимопроникновение формы и пространства»,- словах, звучащих концепцией, главным содержанием искусства. Связь с реальностью, «следование природе» никогда не ставилось Манцу под сомнение, так же как абсолютно неприемлемым для него было «создание форм на основе априорных пластических представлений».

Понятно, что сама по себе сюжетно-тематическая широта не является достоинством.